Каково же было отчаяние Кати и всех остальных постоянных клиенток, когда по салону пронесся слух, что Иннокентия забирают в армию. Это было то же самое, что жарить на сковороде соловья. Представить себе милейшего, обходительнейшего Кешу-Иннокентия в казарме среди ражих дембелей было просто страшно. Все пребывали в отчаянии. Но, к счастью, угроза миновала. Иннокентий снова порхал по салону — стриг и причесывал, колдовал, экспериментировал.

После SPA Катя попала к нему.

— Добрый день, что делаем на этот раз?

— Иннокентий, как обычно, только чуть короче, кажется, кончики секутся. — Уберем. А цвет? — Иннокентий улыбался.

— Цвет, — чувствуя свою глупейшую счастливейшую улыбку, Катя смотрела на себя в зеркало. И так вообще-то неплохо, но ведь это месть, месть. — Я даже не знаю. Но надо поменять.

— Осень — пора теплых тонов. — Иннокентий склонил голову набок, примеривая, оценивая. — Вот взгляните.

Они склонились над альбомом красок. Теплые тона… Катя подумала, во сколько обойдется стрижка, укладка и окраска, мысленно приплюсовала к уже и без того раздутому счету. А платить придется кредиткой Драгоценного — ах, какая тонкая месть. Ах, какое лицо у него будет, когда он увидит, прочувствует!

— Вот этот тон. — Она выбрала цвет.

— Отлично. — Иннокентий укрыл Катю до подбородка алым фирменным чехлом. Его бледненькое личико сияло профессиональным вдохновением. Он не накладывал краску, он творил, будто писал фреску. И такого художника хотели забрить в солдаты, словно средневекового рекрута!

— Чудесно, чудесно, — приговаривал он, прокрашивая кисточкой корни волос, подавая Кате то чашку кофе с лимоном, то последний номер журнала мод, чтобы не было скучно ждать.

В это время зазвонил Катин мобильный. Она дотянулась до сумки. Определитель оповестил: Драгоценный. «Проспались, наконец, гаврики», — подумала Катя. И ответила: «Алло».